Category: животные

Grace

Варлам Шаламов

Новый год

Под Новый год я выбрал дом,
Чтоб умереть без слез.
И дверь, окованную льдом,
Приотворил мороз.
И в дом ворвался белый пар,
И пробежал к стене,
Улегся тихо возле нар
И лижет ноги мне.
Косматый пудель, адский дух,
Его коварен цвет,
Он бел, как лебединый пух,
Как новогодний дед.
В подсвечнике из кирпича,
У ночи на краю,
В углу оплывшая свеча
Качала тень мою.
И всем казалось - я живой,
Я буду есть и пить,
Я так качаю головой,
Как будто силюсь жить.
Сказали утром, наконец,
Мой мерзлый хлеб деля:
«А может, он такой мертвец,
Что не возьмет земля?».
Вбивают в камни аммонал,
Могилу рыть пора,
И содрогается запал
Бикфордова шнура.
И без одежды, без белья,
Костлявый и нагой,
Ложусь в могилу эту я -
Поскольку нет другой.
Не горсть земли, а град камней
Летит в мое лицо.
Больных ночей, тревожных дней
Разорвано кольцо.
Grace

Алексей Цветков

острова
 
император наш огнеликий ши хуанди
сорок лет ревнивое сердце носил в груди
а на сорок первый в недугах врача виня
бросил заживо тиграм и звать приказал меня
я к стопам и ни жив ни мертв а он говорит
что к бессмертию путь непрост и тропа не та
гематит и золото киноварь и нефрит
он вкушал как советовал съеденный все тщета
что уже невозвратный дух норовит в полет
и гремит барабан и печаль цисяньцинь поет
 
собери говорит мой простертый торс оглядев
столько сотен юношей сколько и сотен дев
донесла до наших ушей говорит молва
что за морем бессмертные спрятаны острова
на одном из которых века обитает тот
чья нетленна плоть и алмаза тверже скелет
за мгновение он человеческий держит год
припади к стопам и вымоли нам секрет
снаряжай порезвей караван кораблей и в путь
ну а мы покуда опять наляжем на ртуть
 
поступил как велели и вечность стала ясна
с той поры как нетленный нам явь отделил от сна
а жестокому ши чтобы сердце разбить верней
мы вернули с отказом обманный корабль теней
дескать за морем только туман а спасенья ноль
и последняя жизнь растаяла в нем как воск
только известь теперь он уголь один и соль
командир терракотовых из подземелья войск
до скончания света недвижен последний полк
барабан прохудился и цисяньцинь умолк
 
вот уж третья с тех пор накатила тысяча лет
никакого в бессмертии цвета и вкуса нет
ни единой ощупи в нем ни вершка длины
даже тени смертных из вечности не видны
сквозь стеклянный воздух не полыхнет мотылек
терракотовый полк до костей пробрала зима
и земля в которую гибкий мой торс не лег
не дождавшись его постепенно мертва сама
где блуждает с посохом дух переживший мир
озирая вверху караван перелетных дыр
Kelly

v V v

Хайнц Kалау

СКАЗКА


Однажды под вечер

рыбы птицам доверят

свою мечту о полете.

Рыбы в ответ услышат

о птичьей надежде

скользить в глубинах.


С этого мига

станут птицы

летать свободней.

Станет раздольней

рыбам в глубинах

с этого мига.

Перевод Вячеслава Куприянова
Kelly

Мы созданы из вещества того же, что наши сны...

Хуан Рамон Хименес

Одним из колес небесных,
которое видит око,
на пустошь луна вкатилась
и ночь повезла с востока.

И на холмах собаки,
в потемках едва заметны,
закинув голову, лают
на свет округлый и медный.

А воз везет сновиденья
и сам едва ли не снится.
Лишь далью звезд обозначен
его незримый возница.

Перевод Анатолия Гелескула
Kelly

Греческая поэзия: Одисеас Элитис

Героическая и скорбная песнь о младшем лейтенанте, погибшем в Альбании

(отрывок)

…Вот он лежит на опаленной шинели
С ветром, остановившимся в волосах,
С веточкой руты у левого уха.
Он похож на сад, внезапно покинутый птицами,
На песню, кем-то задушенную в темноте,
На часы гонца, которые остановились,
Едва взлетели ресницы: “Будьте здоровы, ребята!”
И время попало в окаменевший тупик…
…Вот он лежит на опаленной шинели.
Его окружают столетия мрака,
Собачьи скелеты охраняют зловещую тишину,
И время, когда оживают окаменелые голуби,
В слух обратилось.
Солнце сгорело, оглохла земля,
Но никто не слышал последнего крика.
Мир опустел с последним криком.
Под пятью кедрами — других свечей нет —
Он лежит на опаленной шинели:
Пустая каска в пятнах крови
Рядом с его полумертвой рукой,
А между бровей
Маленький горький родник — отпечаток судьбы,
Маленький, горький, красно-черный родник,
Где застывает сознанье!
О не смотрите, о не смотрите туда,
Откуда уходит жизнь. Не говорите,
Как высоко поднялся дым его сна, —
Еще один миг, еще один,
Еще один миг перешел в другой —
И вечное солнце вдруг осветило мир!
" Солнце, разве ты не было вечным? "
Солнце, разве ты не было вечным?
Птица, разве ты не была подобием счастья,
паря в небесах?
Ты, ослепительный свет, боялся их туч?
И ты, сад поющих цветов,
И ты, свирель из корня магнолии!
Но вот словно дождь сотрясает крону,
И беспомощно тело чернеет под гнетом судьбы,
Ветер и снег хлещут безумца,
Глаза наполняются влагой соленой,
Потому что орел вопрошает: “Где паликар?” —
И в небе мечутся птицы: “Где паликар?”
Рыдая, мать вопрошает: “Где мой сын?” —
И все матери ищут: “Где дитя?”
Потому что друг вопрошает: “Где мой брат?” —
И все товарищи ищут: “Где меньшой?”
Снег возьмут — обжигает,
Руку возьмут — леденит,
Хлеба нельзя откусить — кровью сочится кусок,
В небо глядят — небо чернеет, —
Тысячу раз потому, что не греет смерть,
И мерзок подобный хлеб,
И черный провал в том месте,
Где когда-то сияло солнце.

Перевод: Любовь Якушева
Kelly

Услышать поэзию: Шеймас Хини

Seamus Heaney


St. Kevin and the Blackbird

read by the author




And then there was St Kevin and the blackbird.
The saint is kneeling, arms stretched out, inside
His cell, but the cell is narrow, so

One turned-up palm is out the window, stiff
As a crossbeam, when a blackbird lands
And lays in it and settles down to nest.

Kevin feels the warm eggs, the small breast, the tucked
Neat head and claws and, finding himself linked
Into the network of eternal life,

Is moved to pity: now he must hold his hand
Like a branch out in the sun and rain for weeks
Until the young are hatched and fledged and flown.

*

And since the whole thing’s imagined anyhow,
Imagine being Kevin. Which is he?
Self-forgetful or in agony all the time

From the neck on out down through his hurting forearms?
Are his fingers sleeping? Does he still feel his knees?
Or has the shut-eyed blank of underearth

Crept up through him? Is there distance in his head?
Alone and mirrored clear in love’s deep river,
‘To labour and not to seek reward,’ he prays,

A prayer his body makes entirely
For he has forgotten self, forgotten bird
And on the riverbank forgotten the river’s name.

1996


Шеймас Хини


Святой Кевин и дрозды

Притча о Кевине и птице

Вот вам рассказ про Кевина и птицу.
Святой молился, стоя на коленях,
раскинув руки. В келье было тесно,
и он ладонь просунул за окошко.
Ладонь была тверда как ковш, и птица,
слетев с небес, свила на ней гнездо.

Он чувствует дыханье в грудке птицы,
касанье лапок, теплоту яиц —
движенье вечной жизни… И святой
трепещет, понимая, что отныне
его рука, как ветвь, должна держать
гнездо и в дождь, и в зной, пока птенцы
не оперятся и не улетят.

*
И так как это всё равно лишь притча,
вообразите: Кевин — это вы.
Как вы считаете, он погрузился в транс,
или терпел мучительную боль?
Должно быть, пальцы отнялись? А ноги?
Быть может, вал подземной немоты,
поднявшись, затопил его? Остался ль
в его глазах сознанья огонёк?

Он молится, безмерно одинокий,
в реке любви зеркально отражаясь:
«Дай мне трудиться, не ища награды!»
Всё тело Кевина — теперь молитва,
ведь он забыл себя, забыл и птицу,
на берегу — забыл реки названье.

Перевод Владимира Иванова
supposedly_me

Collapse )
Kelly

Мне дан июнь холодный и пространный...

Фиалки проступают на скале.
Мерцает накипь серебра в заливе.
Синеет плащ, забытый на скамье.
Четвертый час. Усилен блеск фиорда.
Метнулась птицы взбалмошная тень.
Распахнуты прозрачные ворота.
Весь розовый, в них входит новый день.
Ещё ночные бабочки роятся.
В одном окне – фиалки и скала.
В другом – огонь, и прибылью румянца
позлащена одна моя скула.
отрывок

Белла Ахмадулина
Kelly

Польская поэзия: Тадеуш Ружевич

Tadeusz Różewicz


W środku życia


Po końcu świata
po śmierci
znalazłem się w środku życia
stwarzałem siebie
budowałem życie
ludzi zwierzęta krajobrazy

to jest stół mówiłem
to jest stół
na stole leży chleb nóż
nóż służy do krajania chleba
chlebem karmią się ludzie

człowieka trzeba kochać
uczyłem się w nocy w dzień
co trzeba kochać
odpowiadałem człowieka

to jest okno mówiłem
to jest okno
za oknem jest ogród
w ogrodzie widzę jabłonkę
jabłonka kwitnie
kwiaty opadają
zawiązują się owoce
dojrzewają

mój ojciec zrywa jabłko
ten człowiek który zrywa jabłko
to mój ojciec

siedziałem na progu domu
ta staruszka która
ciągnie na powrozie kozę
jest potrzebniejsza
i cenniejsza
niż siedem cudów świata
kto myśli i czuje
że ona jest niepotrzebna
ten jest ludobójcą

to jest człowiek
to jest drzewo to jest chleb

ludzie karmią sie aby żyć
powtarzałem sobie
życie ludzkie jest ważne
życie ludzkie ma wielką wagę
wartość życia
przewyższa wartość wszystkich przedmiotów
które stworzył człowiek
człowiek jest skarbem
powtarzałem uparcie

to jest woda mówiłem
gładziłem ręką fale
i rozmawiałem z rzeką
wodo mówiłem
dobra wodo
to ja jestem

człowiek mówił do wody
mówił do księżyca
do kwiatów deszczu
mówił do ziemi
do ptaków
do nieba

milczało niebo
milczała ziemia
jeśli usłyszał głos
który płynął
z ziemi wody i nieba
to był głos drugiego człowieka

Тадеуш Ружевич

В центре жизни

После конца света
после смерти
оказался я в центре жизни
строил жизнь
создавал себя
людей животных пейзажи

это стол - говорил я
это стол
лежат на столе хлеб и нож
нож - чтобы резать хлеб
хлебом питаются люди.

человека нужно любить
я учился и ночью и днём
что нужно любить
я отвечал: человека
это окно говорил я
это окно
за окном находится сад
а в саду я увидел яблоньку -
она расцвела

цветы опадают
завязываются плоды
они дозревают

мой отец срывает яблоко
человек сорвавший яблоко
это отец мой

я сидел на пороге дома
эта старушка которая
тянет козу на верёвке
ценней
и нужнее
семи чудес света
а тот кто считает и чувствует
что она не нужна -
убийца

вот человек
вот дерево это хлеб

люди едят чтобы жить
и я повторял для себя
главное - это жизнь
жизнь человека это самое важное
ценность жизни
выше ценности всех предметов
созданных человеком
самым большим сокровищем
был и есть человек
я повторял упрямо.

это вода говорил я
гладил рукою волны
и с рекой разговаривал
воды реки
добрые воды
это я

человек обращался к воде
обращался к луне
к цветам и дождю
обращался к земле
к птицам
и небу

молчало небо
молчала земля
услышав голос
стекавший
с земли воды и неба

но это был голос
совсем другого человека

Перевод Глеба Ходорковского
Grace

Поэзия 21-го века: Федор Сваровский

Федор Сваровский


ЧТО ВО ДВОРЕ


- что же там во дворе?

- во дворе -
лед прозрачный
поверх листьев
зеленых и желтых

пар из-под люка
появляется солнце

дети курят на детской площадке
повиснув на карусели


- что еще?

- еще из-за близости леса
расплодившиеся за лето сойки
вытесняют ворон

обсели все ветки
деревья
и провода
смотрят куда-то
вниз

а две птицы
отдельно
сидят на заборе детского сада

одна другой говорит:
без тебя не могу
не дышу
не живу
небо над головой сворачивается в воронку
никогда не расстанемся никогда
всю крупу
и всех насекомых лесов
полей
все летящие семена
все хорошие времена
все орехи этого мира
посвящаю
тебе

вот что мы наблюдаем сейчас во дворе
в половину десятого
16-го октября

и такая во всем этом ясность
такая подчеркнутая
очевидность

___________

Сонечка, с Днем Рождения! :)
Kelly

Пра котиков

ГЕОРГОС СЕФЕРИС


КОШКИ СВ. НИКОЛАЯ


                Почему же радость отдается
                 Песнею безлирною эриний?
                 Почему в слезах душа моя?
                 Безнадежная тоска
                 Страх и боль родит в груди.

                                 Эсхил. Агамемнон
                                (Перевод С. Апта)

 "А вот и Каво-Гата, – молвил капитан
 и показал на низкий голый берег,
 едва видневшийся за пеленой тумана. –
 Сегодня рождество. Вон там, вдали,
 в порывах веста из морской волны
 явилась Афродита. Камнем Грека
 зовется это место. Лево
 руля!" Мне помнится, глазами Саломеи
 смотрела кошка, год спустя ее не стало,
 а Рамазан, как он смотрел на смерть
 в снегах Востока, день за днем
 под леденящим солнцем,
 малютка-бог, хранитель очага.
 Не медли, путник... "Лево
 руля", – ответил рулевой.

 ...сейчас, быть может, друг мой
 один и взаперти, среди картин,
 за рамами напрасно ищет окна.
 Ударил корабельный колокол, как будто
 упала гулко древняя монета
 давно исчезнувшего государства,
 будя воспоминанья и преданья.

 "Как странно, – оборвал молчанье капитан, –
 но этот колокол сегодня, в рождество,
 напомнил мне о колоколе монастырском.
 Историю о нем мне рассказал монах,
 чудак, мечтатель и немножко не в себе.

 Так вот, когда-то страшное несчастье
 постигло этот край. За сорок с лишним лет –
 ни одного дождя, и остров разорился,
 и гибли люди, и рождались змеи.
 Мильоны змей покрыли этот мыс,
 большие, толще человеческой ноги, и ядовитые.
 И бедные монахи монастыря святого Николая
 ни в поле не осмеливались выйти,
 ни к пастбищам стада свои погнать.
 От верной гибели спасли их кошки,
 взращенные и вскормленные ими.
 Лишь колокол ударит на заре,
 как кошки выходили за ворота
 монастыря и устремлялись в бой.
 Весь день они сражались и на отдых
 недолгий возвращались лишь тогда,
 когда к вечерне колокол сзывал,
 а ночью снова начиналась битва.
 Рассказывают, это было чудо:
 калеки – кто без носа, кто без уха,
 хромые, одноглазые, худые,
 шерсть клочьями, и всё же неустанно
 по зову колокола шли они сражаться.
 Так пролетали месяцы и годы.
 С упорством диким, несмотря на раны,
 в конце концов они убили змей,
 однако вскоре умерли и сами,
 не выдержав смертельной дозы яда.
 Исчезли, как корабль в морской пучине,
 бесследно... Так держать!
                         ..Могло ли быть иначе,
 коль день и ночь им приходилось пить
 пропитанную ядом кровь врага.
 Из поколенья в поколенье яд..."
 "...держать!" – откликнулся, как эхо, рулевой.

Перевод: СОФЬЯ ИЛЬИНСКАЯ