September 1st, 2014

Kelly

Украинская поэзия: Мирослав Лаюк

СТАРА ЛЕМКІВСЬКА ЦЕРКВО

стара лемківська церкво
чорна як позаторічна солома
поросла мохом і поїдена осами

якщо навіть колись тебе і спалять
навіть якщо тебе розберуть на частини
навіть якщо тебе і забере смерч
на твоєму місці ніколи не зможе нічого бути

твій привид стоятиме тут непорушно
як форель у тиховодді

бо у тобі хрестили антонича


СТАРАЯ ЛЕМКОВСКАЯ ЦЕРКОВЬ

старая лемковская* церковь
черная словно позапрошлогодняя солома
поросшая мхом и изъеденная осами

даже если когда-нибудь тебя и сожгут
даже если тебя разберут на части
даже если тебя и заберет смерч
на твоем месте никогда ничто другое не появится

твой призрак будет стоять тут неподвижно как форель в тиховодье

ведь в тебе крестили антонича**

Перевод Натальи Бельченко


___________

*Лемки — восточнославянское население Лемковщины (в горных районах на границе Украины, Польши и Словакии)

**Богдан-Игорь Антонич — украинский поэт, прозаик, переводчик и эссеист первой половины ХХ столетия. Прожил всего 27 лет. В его творчестве соединились идеи авангарда и мифопоэтики; нашли воплощение мистические мотивы, отзвуки лемковского фольклора и языческой символики.
Kelly

Осеннее

1 СЕНТЯБРЯ 1939 ГОДА

День назывался "первым сентября".
Детишки шли, поскольку - осень, в школу.
А немцы открывали полосатый
шлагбаум поляков. И с гуденьем танки,
как ногтем - шоколадную фольгу,
разгладили улан.
Достань стаканы
и выпьем водки за улан, стоящих
на первом месте в списке мертвецов,
как в классном списке.
Снова на ветру
шумят березы, и листва ложится,
как на оброненную конфедератку,
на кровлю дома, где детей не слышно.
И тучи с громыханием ползут,
минуя закатившиеся окна.

Иосиф Бродский, 1967
Kelly

September 1, 1939

I sit in one of the dives
On Fifty-second Street
Uncertain and afraid
As the clever hopes expire
Of a low dishonest decade:
Waves of anger and fear
Circulate over the bright
And darkened lands of the earth,
Obsessing our private lives;
The unmentionable odour of death
Offends the September night.

Accurate scholarship can
Unearth the whole offence
From Luther until now
That has driven a culture mad,
Find what occurred at Linz,
What huge imago made
A psychopathic god:
I and the public know
What all schoolchildren learn,
Those to whom evil is done
Do evil in return.

Exiled Thucydides knew
All that a speech can say
About Democracy,
And what dictators do,
The elderly rubbish they talk
To an apathetic grave;
Analysed all in his book,
The enlightenment driven away,
The habit-forming pain,
Mismanagement and grief:
We must suffer them all again.

Into this neutral air
Where blind skyscrapers use
Their full height to proclaim
The strength of Collective Man,
Each language pours its vain
Competitive excuse:
But who can live for long
In an euphoric dream;
Out of the mirror they stare,
Imperialism’s face
And the international wrong.

Faces along the bar
Cling to their average day:
The lights must never go out,
The music must always play,
All the conventions conspire
To make this fort assume
The furniture of home;
Lest we should see where we are,
Lost in a haunted wood,
Children afraid of the night
Who have never been happy or good.

The windiest militant trash
Important Persons shout
Is not so crude as our wish:
What mad Nijinsky wrote
About Diaghilev
Is true of the normal heart;
For the error bred in the bone
Of each woman and each man
Craves what it cannot have,
Not universal love
But to be loved alone.

From the conservative dark
Into the ethical life
The dense commuters come,
Repeating their morning vow;
“I will be true to the wife,
I’ll concentrate more on my work,"
And helpless governors wake
To resume their compulsory game:
Who can release them now,
Who can reach the deaf,
Who can speak for the dumb?

All I have is a voice
To undo the folded lie,
The romantic lie in the brain
Of the sensual man-in-the-street
And the lie of Authority
Whose buildings grope the sky:
There is no such thing as the State
And no one exists alone;
Hunger allows no choice
To the citizen or the police;
We must love one another or die.

Defenceless under the night
Our world in stupor lies;
Yet, dotted everywhere,
Ironic points of light
Flash out wherever the Just
Exchange their messages:
May I, composed like them
Of Eros and of dust,
Beleaguered by the same
Negation and despair,
Show an affirming flame.

W. H. Auden


Буду благодарна за хороший перевод.
Kelly

Польская поэзия: Збигнев Херберт

ГОСПОДИН КОГИТО ЧИТАЕТ ГАЗЕТУ


На первой странице сообщенье
убито 120 солдат

война идет долго
можно привыкнуть

рядом уголовная хроника
сенсационное преступление
портрет убийцы

глаз Господина Когито
скользит безразлично
по солдатской гекатомбе
чтоб сладострастно углубиться
в уголовный ужас

тридцатилетний крестьянин
в нервной депрессии
убил свою жену
и двоих детей

сообщают подробно
как именно он убил их
положение тел
и другие детали

120 павших
напрасно искать на карте
слишком большая удаленность
скрывает их как джунгли

не потрясают воображенье
слишком их много
цифра ноль на конце
делает их абстракцией

тема для размышлений:
арифметика сострадания

1974

Перевод Владимира Британишского

___________

"Господин Когито" - это роман в стихах, состоящий из 40 отдельных стихотворений. Но Херберт привязался к Господину Когито, и стихи "когитовского" цикла продолжали появляться во всех следующих книгах.

"Не роман, а роман в стихах - дьявольская разница" (Пушкин). Иногда в этой "рационалистичной" книге с декартовским названием вдруг пробивается хербертовский лиризм (например, в стихотворении "Душа Господина Когито"), лиризм, которого у Херберта за его суровой интонацией, за его интеллектуальностью, за его ироничностью, за его "морализаторством" и в прежних-то книгах не замечали. Господин Когито - это интеллектуал ХХ века, отчасти альтер эго самого Херберта, отчасти любой думающий поляк, нет, шире - житель Восточной Европы, нет, еще шире - обитатель любой из стран Запада, включая обе Америки.

Образ Господина Когито чрезвычайно противоречив. Это и Дон Кихот, и Санчо Панса в одном лице. Он пытается быть на уровне требований, предъявляемых эпохой, он должен быть героем, он пробует быть героем ("Дракон Господина Когито"), но это человек, не лишенный слабостей. Есть в нем, как тонко заметил кто-то, нечто чаплинское. Вроде бы выдающийся интеллектуал (ведь он - как бы и сам Херберт) и в то же время интеллектуал рядовой, средний, всякий (и даже "читатель газет", о ком с ненавистью и презрением писала Цветаева).

Владимир Британишский