February 26th, 2014

Grace

О зиме

Джули О`Каллахан

БЕЛЫЙ ЗВУК

 Когда дождь
 что-то шепчет -
 это снег.

Перевод с английского  Анатолия Кудрявицкого
Kelly

Зимнее

Надо скорее-скорее внести все любимые  зимние стихотворения, пока февраль не закончился. )

Геннадий Алексеев

Снег

Если запрокинуть голову
и смотреть снизу вверх
на медленно,
медленно падающий
крупный снег,
то может показаться
бог знает что.

Но снег падает на глаза
и тут же тает.

И начинает казаться,
что ты плачешь,
тихо плачешь холодными слезами,
безутешно,
безутешно плачешь,
стоя под снегом,
трагически запрокинув голову.
И начинает казаться,
что ты глубоко,
глубоко несчастен.

Для счастливых
это одно удовольствие.
Grace

О зиме

Файяд Хамис

Млечный путь

Млечный Путь начинается с темно-лиловых небес на деревья,
На кошках бродячих, на желтых огнях, на вине и на хлебе
какая-то тайна лежит. Бесконечными кажутся
улицы в светлом тумане.

Это ткет паутину из хлопьев гигантский паук.
Это ночь подняла паруса, как готовый к отплытью фрегат.
Это снега дыхание в сердце мое ворвалось,
отметая с души прах
осенней опавшей листвы.
За ночь снег занесет закопченную землю Парижа,
и проснусь и увижу в окно потрясающую белизну.
Может, голубь иззябший прижмется крылами к стеклу.

Но зимы красоту я пойму только после того,
когда в белые бездны подушки моей
упадет твоих грубых волос серебристая тьма.

Перевод  с испанского Виктора Столбова
Grace

Мы созданы из вещества того же, что наши сны...

И вот мне приснилось, что сердце мое не болит,
 Оно — колокольчик фарфоровый в желтом Китае
 На пагоде пестрой… висит и приветно звенит,
 В эмалевом небе дразня журавлиные стаи.

 А тихая девушка в платье из красных шелков,
 Где золотом вышиты осы, цветы и драконы,
 С поджатыми ножками смотрит без мыслей и снов,
 Внимательно слушая легкие, легкие звоны.

Николай Гумилёв
Grace

Poem a Day ...

"Si Tu Me Olvidas"
Pablo Neruda



Quiero que sepas
una cosa.

Tú sabes cómo es esto:
si miro
la luna de cristal, la rama roja
del lento otoño en mi ventana,
si toco
junto al fuego
la impalpable ceniza
o el arrugado cuerpo de la leña,
todo me lleva a ti,
como si todo lo que existe:
aromas, luz, metales,
fueran pequeños barcos que navegan
hacia las islas tuyas que me aguardan.

Ahora bien,
si poco a poco dejas de quererme
dejaré de quererte poco a poco.

Si de pronto
me olvidas
no me busques,
que ya te habré olvidado.

Si consideras largo y loco
el viento de banderas
que pasa por mi vida
y te decides
a dejarme a la orilla
del corazón en que tengo raíces,
piensa
que en esa día,
a esa hora
levantaré los brazos
y saldrán mis raíces
a buscar otra tierra.

Pero
si cada día,
cada hora,
sientes que a mí estás destinada
con dulzura implacable,
si cada día sube
una flor a tus labios a buscarme,
ay amor mío, ay mía,
en mí todo ese fuego se repite,
en mí nada se apaga ni se olvida,
mi amor se nutre de tu amor, amada,
y mientras vivas estará en tus brazos
sin salir de los míos.
                                                                             

"If You Forget Me"


I want you to know
one thing.


You know how this is:
if I look
at the crystal moon, at the red branch
of the slow autumn at my window,
if I touch
near the fire
the impalpable ash
or the wrinkled body of the log,
everything carries me to you,
as if everything that exists:
aromas, light, metals,
were little boats that sail
toward those isles of yours that wait for me.

Well, now,
if little by little you stop loveing me
I shall stop loving you little by little.

If suddenly
you forget me
do not look for me,
for I shall already have forgotten you.

If you think it long and mad,
the wind of banners
that passes through my life,
and you decide
to leave me at the shore
of the heart where I have roots,
remember
that on that day,
at that hour,
I shall lift my arms
and my roots will set off
to seek another land.

But
if each day,
each hour,
you feel that you are destined for me
with implacable sweetness,
if each day a flower
climbs up to your lips to seek me,
ah my love, ah my own,
in me all that fire is repeated,
in me nothing is extinguished or forgotten,
my love feeds on your love, beloved,
and as long as you live it will be in your arms
without leaving mine.

Grace

ЯБЛОКИ! ( ' )

 для llasta

Генрих Сапгир
Про яблоко


У прохожих на виду
Висело яблоко в саду.
Hу кому какое дело?
Просто яблоко висело.
Только Конь сказал, что низко.
А мышонок - высоко.
Воробей сказал, что близко,
А Улитка - далеко.
А Теленок озабочен
Тем, что яблоко мало.
А Цыпленок - тем,
Что очень велико и тяжело.
А Котенку все равно:
- Кислое - зачем оно?
- Что вы? - шепчет Червячок,
- Сладкий у него бочок.
Grace

О поэзии

МАРИО РИВЕРО

Перевод с испанского Александры Косс

Антигерой

Нет, в свои сорок три

я, разумеется,

не пошел воевать за правое дело — добровольцем из тех, кто

грудью рвется вперед и — «за мной, люди добрые!».

Меня не тянет неодолимо

пожертвовать собственной шкурой под радугой славы,

и, думаю, мне едва ли грозит бессмертие.

Я всегда на стороне побежденного,

я тоже не знал и не знаю толком, что делать с собственной жизнью.

Интересуют меня пустяки: например, пар

из ноздрей лошаденки,

впряженной в повозку,

или черная ласточка дыма за товарняками,

которые мчатся в ночи,

надрывно хрипя и лязгая.

Хотя и было время, когда я вострил

все тридцать два зуба (единственное мое достояние,

а ненависть требует крови противника)

против капитализма.

Но вся беда в том,

что в первых рядах колонны

шагали банкирские отпрыски,

и каждый был экипирован так,

как подобает тому, кто собрался сражаться

с тем, что его породило.

Ведь банкирские детки

равны нам с вами во всех отношениях,

если отбросить «немногие и маловажные» преимущества»:

их система родства

весьма сходна с семейными нашими узами.

У меня в мозгу завихрились

кой-какие вопросики — идиотские,

и я скатил революцию с горки вниз —

моим бородатым товарищам.

Мне пришлось припомнить, что нет орлов,

достойных доверия без оговорок.

Но хотелось бы мне найти хоть что-то,

что смог бы я вновь полюбить с такой же готовностью!

Поэзия — вот все, что я сумел обрести:

ведь я из тех, для кого реальность лишена постоянного места жительства;

вот здесь на улице — в самом-самом низу,

но так, чтобы меня не расплющили,

и подальше от всех законопослушных «соловушек»,

как я их зову про себя:

пусть себе заливаются,

пусть прочищают горлышки своим патентованным полосканьем,

которое обеспечит им более или менее благозвучные трели,

если не пожалеют связок.

По чести сказать, мне не больно важно,

прав я или не прав.

Я работаю не как «пиит».

Я работаю как «не-пиит».

Не быть мне певцом Атридов,

поскольку я не знаком с Атридами,

равно как с Лаурой и Беатриче: теперь они машинисточки.

Меня не томит тоска

по развалинам Александрии:

пускай себе уходит в былое,

кишащая мухами, кишащая нищими на синей пленке воды…

Если по-честному,

это все меня не касается,

не имеет ни малейшего отношения

к моей сути, ибо по сути я из неимущих… пропащих… израненных…

Мое «я» саднит,

и «провались оно все», и я заикаюсь, когда

хочу блеснуть красноречием, —

и скатываюсь в трясину общих мест.

И в поэзию я не вступил вперевалку, словно павлин, —

уж скорее влетел ошарашенно,

как мотылек на свет,

и сейчас стихи мои — искорка,

что силится не погаснуть под ветром.

Я одно лишь хочу доказать:

все, что кровоточит, все, что жжет изнутри

и рвется наружу, — вот это и есть поэзия.

Хочу доказать, что боль может стать поэзией — так же, как слово…